Две жизни: Нина и Владимир Менщиковы

Рассказ от третьего лица, составленный по семейному интервью. Источники: Нина Александровна Менщикова (в девичестве Шмакова) и Владимир Николаевич Менщиков.

Условные обозначения. «По рассказам», «по непроверенным данным», «примерно» — оценки самих рассказчиков, они сохранены. Знаком ° отмечены места, где рассказчик сам затруднялся; они собраны в отдельном списке уточнений.

Часть I. Нина

1. Горняк и Дальний Восток

Нина родилась в 1947 году, в посёлке Горняк Челябинской области — там же, где отец работал шахтёром. Мать её — Шмакова Клавдия Александровна, в девичестве Кутенина; отец — Шмаков Александр Степанович, ветеран Великой Отечественной войны, награждённый за ратные подвиги боевыми правительственными наградами. По возвращении с фронта в 1946 году Александр Степанович сочетался законным браком с Клавдией Александровной, а по призыву был направлен на восстановление угольных шахт в Челябинскую область.

В Горняке семья прожила около двух лет — «года два, может, чуть поменьше». Отец ходил в ночную смену, а мать, по словам Нины, почти не работала.

Отец Александр Степанович где бы ни трудился, всегда отличался высокой производительностью труда и ответственным отношением к делу — и в 1948 году его мобилизовали на восстановление шахт и добычу угля на остров Сахалин, на Дальний Восток. И опять семья Шмаковых переехала на новое место, в совершенно новые природные условия. Отец самоотверженно трудился в шахте, добывая уголь, мать вела домашнее хозяйство. В 1949 году семья снова пополнилась: родился сын Юрий, в городе Макарове. По окончании срока работы по контракту семья решила возвратиться на родину: климат Сахалина был для них неблагоприятным, да и всё остальное было, как Нина говорила, «слишком разнородно».

Обратно ехали поездом, и Нина, которой было четыре, очень полюбила дорогу. Они с матерью ходили по вагонам, обедали в вагоне-ресторане, носили полный подол конфет и пряников, и приехали вовремя.

Вернулись они в Курганскую область, и тут уже началась настоящая жизнь. Мать работала в бухгалтерии совхоза, считала зерно, работала в столовой помощником повара и кассиром. Профессий у неё, по словам Нины, было много. Ей было двадцать три года, и на работу надо было идти в пять утра. Нина всю жизнь помнила семейную историю о том, как мать заснула и была оштрафована, — и рассказывала её скорее как смешной эпизод, чем как воспоминание о наказании.

Образование у матери было среднее, плюс какие-то курсы — работать в школе она могла, но не работала. Нина связывала это с тем, что «там было сложновато»: рядом был КГБ, режим был ранним, а мать была ещё молода.

2. Боровое, лес и кордон

В Курганской области семья осела в Боровой. Мать привезла сюда и своих родителей; сначала жили у них, потом приехал отец, и его поселили в большой дом.

Про отца Нина говорила с особой гордостью. Вернувшись с Сахалина, он ушёл из шахты в лес и стал лесорубом — «и не простым лесорубом». На всех работах он всегда был первым, кто что-то начинал и осваивал; он отлично знал лес, где что находилось, и в нём хорошо ориентировался. Он был заядлым охотником. Нина помнила, что в комнате, у них в квартире, на стенах висели хвосты, а в ушаре — и вообще кое-что «патриотичное», как она сказала, «раньше в деревне так делали».

Потом несколько лет они жили на Диановском кордоне °, где Нина пошла в школу. Там же ходил в первый класс и Юрий — «тоже такой плакса», а было тяжело: зимой, мороз, пешком, рано утром. Нина ходила в третий класс, Юрий — в первый. Никто их не провожал, они шли вдвоём. Юрий садился и плакал: холодно, дальше не пойдёт. Нина брала его за руку и тянула: пойдём, скорее, а то замёрзнем. До весны пожили и уехали обратно.

Детей в семье было четверо, и шли они по старшинству: Нина, за ней Юрий, потом сестра Вера, последним — Сергей. Юрий родился в 1949 году, на Сахалине, в Макарове. Сергей — младше всех: к тому времени, когда Владимир уже жил отдельно от родителей, он ещё школьничал.

3. Варгашинский район, Мостовской, глушь

Дальше семья двинулась в Варгашинский район, в Мостовское, и там — «в какую-то глушь, в деревню». Нина ходила в школу, брат уже тоже. И тут повторилось то же: зимой, холодно, пешком, рано утром, первоклассник плачет и не идёт.

С этой деревни они вернулись обратно — и, по крайней мере, по её словам, в Боровое. Нина закончила там четвёртый класс, а братик пошёл в первый класс заново, потому что там его он не закончил. К седьмому классу Нина вышла почти на пятёрки по всему, кроме немецкого, где была четвёрка.

А потом семья снова переехала — в Маслово °, и вот там Нина заканчивала одиннадцать классов. Эти учебные годы она называла насыщенными. Так и не вышло: после десятого класса Нина поступила в ПТУ. Они с одноклассницей поехали поступать, и вышло так, что подруга, хотя и училась хорошо, сразу завалила, а Нина взяла тройку. Пришлось ехать домой и заканчивать. Потом — институт, четыре года.

4. Родня матери

Дед Александр Устинович Кутенин. Человек, по словам Нины, на редкость хороший, «золотых дел мастер»: у него всё спорилось, он умел делать всё. В годы войны, в 1914 году, он был на войне и попал в плен. В плену жил у одной из немецких семей. Над ним не издевались, но его умения там были применимы — и после освобождения он, по сути не отдыхая, продолжил работать: и семье, и окружающим, к нему все шли просить, и он делал.

Бабка Даниловна. Обыкновенная деревенская семья. Кем бабка работала, Нина не помнила; помнила только, что она была гостеприимной и всегда всё у неё было, когда семья жила у них.

Дед Степан Никифорович — дед со стороны отца. Нина знала его плохо: его призвали, он ушёл на войну и пропал; скорее всего, по словам отца, он уже не доехал до фронта.

Баба Соня ° — бабушка Нины со стороны отца, жена деда Степана Никифоровича. Она жила с семьёй Нины постоянно, до самой старости, и в семье её звали именно так — Баба Соня: Владимир, приходя к Нине, вспоминал, что его всегда хорошо встречали и «с Бабой Клавой, с Бабой Соней, со всеми ними» отношения были хорошие. Биография у этой женщины, по собственным словам Нины, была богатая. Она работала в колхозе на тяжёлых работах: машин тогда не было, лес возили вручную, а ездить приходилось — и в районный центр, и куда ещё; она работала на быках, даже не на лошадях. Образования у неё не было, и прожила она очень долгую жизнь. Умерла она в 1987 году. Зрение и слух к старости у неё были плохие, но она ориентировалась отлично и обладала прекрасной памятью: знала, что было и что стало, узнавала людей даже по голосу, а пришедшего определяла по походке. Она всё видела так, как ей говорили.

Отдельно Нина вспоминала, что в детстве смотрела на бабушку не столько как на родственницу, сколько как на человека, который «побольше» и к которому приезжали в дом: собственное отношение к ней у Нины было скорее отдалённым — та самая «побольше была, чем помнила».

Прадед и прабабка — с отцовской стороны: дед Семён и бабушка Катерина, оба прошли долгую жизнь. Когда Нина приезжала к ним, дедушка уже не дышал, и сидела старушка одна. Это была глухая деревня: поездов они не видели, телевизора не было. Нина рассказывала, что бабка, видимо, приняла лампу за что-то другое и не могла её погасить; ей всё казалось неестественным. Потом бабушка умерла — и на этом история закончилась.

5. Детство, школа, праздники

Об игрушках Нина вспоминала скупо: какие-то матерчатые, и она даже не уверена, чья это была заслуга — матери, бабушки или всех вместе. Зато она очень хорошо помнила Рождество: они с братом ходили «перед песней», славили, а на «Числаву» приходили домой с гостинцами — конфеты, пряники, всё, что обычно. «Домой приходили в дом, но тоже не с пустыми руками».

В Боровом у Нины был «очень красивый почерк». Мать прописи давали ей дома, и Нина писала в них красиво — для неё это было «классно». Школу в Диановском кордоне вёл сразу один учитель на несколько параллелей — вместе с Ниной, её младшим братом и ещё третьим-четвёртым классом; Нина застала такое обучение, брат — уже нет.

Праздники. У Нины в школе чуть не каждую субботу было праздничное заседание: она была секретарём, и все торжества проходили через неё. Были костюмированные вечеринки, была «хозяйка Медной Гарею» — такая маленькая шоу-программа, был «праздник партии» с «эскабянками», забившимися в уголке и неловко выходившими на круг.

Отдельная её любовь — учитель физкультуры. По словам Нины, это был «замечательный человек» и мастер своего дела °. Он и учил всех танцевать, и на уроках Нина прыгала через козла, лазила на канат, ходила на руках, играла в баскетбол, а на соревнования ездила. Она была спортивная, и, по собственному признанию, «всегда старалась что-то портить» — а учитель почему-то всегда называл её.

В институте спортивная жизнь тоже была: две команды — студентов-«скульптурников» и филологов-историков. Нина попала к первой и даже выступала за неё; ей запомнилась эстафета и стометровка. Праздники в институте тоже были — новогодние, октябрьские, и на выпускном, куда ходили домой.

6. Работа

Нина работать пошла сразу. Первое направление — школа, но мест не оказалось, и взяли её старшим пионерским вожатым. Проработала она там недолго: в августе начали строить — и в феврале она уже работала, а потом уехала в Курган, потому что сын ещё учился, и надо было где-то устраиваться. В городе в школе места не нашлось, и она устроилась воспитателем в детский сад — тем более что к тому моменту их выпускали уже с присвоенным званием воспитателей. Потом — заводской садик, «Казакат» °, потом садик, потом школа № 30.

В школе № 30 она проработала восемь лет, давала открытые уроки для области, классы у неё были неплохие. Открытые уроки сдавали ей «вот эти две», которые помогали; остальные, по её словам, не помогали. «Но выпустить я их не выпустила, потому что ушла в декретный». Она брала себе пятый класс — «это были уже мои дети». И очень долго сохраняла тёплые отношения с теми, кого вырастила.

После декрета они получили квартиру °, и Нина вышла в школу. В 25-м она проработала год — это был первый и последний класс с Ольгой, — а потом получила место в школе № 20, ближе к дому, и проработала там около десяти лет. К этому времени у неё были выпускные классы: она выпустила десятый, потом девятый, большой выпуск. Нагрузка была очень тяжёлой, голос сорвался, и врачи признали у неё хронический ларингит: она почти не могла говорить. Она даже лечилась, и голос частично восстановился, но к новому учебному году всё возвращалось — стягивало, не шло.

Тогда Нина стала искать работу полегче. Подруга Светлана Александровна, которая много лет работала на изощаде, посоветовала ей школу с малым количеством детей и несложной программой. Нина подала заявление 7 сентября. Заведующая была возмущена: «Ну как же так, почему ты раньше мне не сказала? Мне уже всё перевели…» Нина ответила, что всё решила.

Это был интернат — специальная школа для детей с проблемами развития, восьмого вида, «олигофрены». Нина проработала там около двадцати лет, до самой пенсии. Потом школу расформировали, всех перевели в другую такую же, восьмую, но Нина уже больше не вышла, хотя могла бы поработать.

Часть II. Владимир

1. Заложное, 14 февраля 1947 года

Владимир Николаевич Менщиков родился 14 февраля 1947 года в деревне Заложное Варгашинского района Курганской области. Там семья прожила до 1950–1953 года °, а потом переехала в Мостовской, бывший районный центр, и продолжила жизнь уже там.

Мать — Менщикова Евдокия Павловна. Бабушка — Фёкла Петровна, обыкновенная довоенная крестьянка.

2. Отец, прошедший войну

Отца своего Владимир не помнил и не знал: Ефимов Николай Петрович уроженец деревни Новотроицкая Михейловского района Варгашинского района, призван в армию в начале войны и прошёл её всю. Где именно участвовал — этого Владимир уже не узнал: поговорить лично они не успели.

По непроверенным данным, полученным от родных и от деда, у отца была медаль «За отвагу» и, как говорили, орден Славы °. Ничего из этого не сохранилось. Говорили, что отец был несколько раз ранен и что у него было отнято одно лёгкое, с которым он прожил дальше.

Владимир родился 14 февраля, а отец умер 1 апреля 1947 года. «В этом отношении, конечно, я сирота». Отец служил после ранений недолго, лёгкие были плохие, слабенькие; он получил скоротечный туберкулёз и, поскольку его вообще не лечил, пропал за два-три месяца. К моменту рождения сына он уже болел тяжело. «Я предполагаю, что бабушка всё знала и записала меня на свою фамилию» — так Владимир объяснял то, что произошло дальше.

3. Дед Пётр Антонович и родня отца

Отец отца — Ефимов Пётр Антонович. Его Владимир видел, и запомнил как «интересного грамотного человека». Учился он, по словам Владимира, «особо-то вроде нигде, кроме начального образования», но работал в цехе и был «очень хозяйственным человеком, мастеровым» — почти один построил дом.

Семья приехала в эти края, по его словам, из Свияжской губернии °, причём не потомки, а «несколько семей» сразу, и Пётр Антонович прибыл с семилетним мальчиком. Деревню — её называли Ново-тройкой ° — он, может, и не был организатором, но при его активном участии она развивалась. Его все знали и уважали.

Когда государство отреклось от церкви, Пётра Антоновича не преследовали, но и в выборных должностях он участвовать не мог. Семья была большая — Владимир знал нескольких тёток, не всех. В отличие от материнской ветви, жить с дедом ему не пришлось.

4. Дед Павел Кузьмич и бабка Фёкла Петровна

С материнской стороны деда Владимир тоже не знал: Менщиков Павел Кузьмич был арестован в 1938 году и репрессирован. Его угнали, и только в 1941–1942 году бабушка получила извещение, что он умер на поселении от сердечной недостаточности. «Ну, это стандартное было заключение». Как умер и где похоронен — не знал никто; бумага у бабушки была, и всё.

Жили они в деревне, в бабушкином доме — большом и хорошем. «Всё своё детство, бессознательное и сознательное, я провёл там».

Бабка Фёкла Петровна была крестьянкой, сколько Владимир помнил, только до войны. В военные годы её мобилизовали на колхоз — не на физическую работу, а стряпать хлеб: «отменная стряпуха», хлеб на неё клали. Хлеб возили, сдавали — и она всё это делала, оставаясь на кухне. Владимир сам в подробности не вникал.

Прожила она долгую жизнь. Когда у неё умерла сестра — в младенческом возрасте, её звали Дуня, но это была Тоня, — Владимир всё время думал и говорил, что эта смерть передаётся по линии, и что передалась бы и дальше. «Видимо, нет». У бабушки таких было несколько, даже, по его мнению, не одна пара °.

Когда семья переехала в Мостовской, оказалось, что это более-менее развитая деревня, бывший районный центр. Дяди были Виктор Павлович, Николай Павлович и Яков Павлович. Бабушка в Мостовской вышла замуж по второму разу, и Владимир всё время жил с отчимом.

5. Свидетельство, фамилия и корь

Владимир говорит об этом с юмором, но сдержанно. На него выписали свидетельство о рождении, и оно оказалось неожиданным: отец — Ефимов Николай Петрович, мать — Менщикова Евдокия Павловна, а сам он — Менщиков Владимир Николаевич. Фамилию записали материнскую, девичью. «Не в фамилии едино, но у меня в фамилии осталась как бы материнная, девичья фамилия». Почему так вышло, Владимир объяснял просто: бабушка всё знала и записала его на свою фамилию.

Второе детское горе — корь, примерно в 1951 году. Владимир болел тяжело, был в коме, была страшная температура; «все удивлялись: как выкорпался? Ну, видимо, Бог». А мать в это время была в Свердловске на курсах — месяца три, в 1951 или 1952 году. Она ничего не знала, потому что была далеко, и спрашивала у хозяйки: «Как там Володя?» — а ей отвечали: «А Володя там бегает, песни поёт». Песни он любил с детства и любит сейчас.

Мать вернулась — и была сама не такая: худой, вылитый. Первое, что Владимир запомнил, — как они встретились. А у бабушки Фёклы, по его словам, детей было четырнадцать, и примерно половина из них умерли — в младенческом возрасте и в детском. Он их не помнил.

6. Дом в Мостовской и школа за речкой

Переехав в Мостовской, Владимир пошёл в школу. Она была далеко от дома. Вначале он бегал в начальную школу, а после четырёх классов перешёл в среднюю — на другую сторону, за речку. Сейчас этой школы нет вообще; на её месте стоит новая, хорошая, и начальные классы теперь в одном здании, а раньше школ было две.

Дом был свой, пятистенка, и семья строила его сама. Пока Владимир подрастал, они с отчимом пристраивали комнату, пристраивали сенки к кухне, а потом перекрыли дом по кругу. Затачивали, подводили брёвна, срубы поднимали — он и сам после занимался этим, пилил, строгал, поднимал. Дом в итоге продали.

Учился Владимир хорошо, круглым отличником — редко: «бывала где-то четвёрка» °.

Детские игры вспоминались им как целый мир. Летом — босиком на озеро купаться, в лес. Игры в городки. И ещё одна, очень местная: шаровки. Копалась ямка — «кон», туда ставили шарик или «клёц», кусочек цилиндрика миллиметров в двадцать, ямочка — миллиметров в двадцать пять; отходили на несколько метров, били палкой по линиям. Попадёшь — клёц улетал, надо было подбежать и забрать свою шаровку раньше соперника; не попадёшь — шаровка ушла. Собиралось много народу всех возрастов, у каждой команды было своё место. А ещё возили бортованые автомобильные шины с пазами и специальным замком, чтобы колёса не слетали: брали крючок, цепляли шину, катали по деревне. В футбол играли на полянке; Владимир, по собственному признанию, в отличие от Нины, не был очень спортивным, но старался «в силу своих возможностей».

7. Восьмой класс

В восьмом классе Владимир встретил Нину — и она оказалась для него и первой, и последней. По его словам, это была «первая и последняя любовь», и больше уже ничего не было. Она не училась в его школе: до восьмого класса он был в вечерней. Когда она приехала, девчонки держались своей компанией, но постепенно все сблизились. Однажды они просто столкнулись — «искра, так сказать, напала».

Владимир был из тех, кто не мог про себя: «Я же был такой товарищ стеснений, особо это не проходил». До Нины у него была девочка — Люда Позднякова, из его класса; встречались они несколько раз, а Нина Люду не помнит.

Дальше — круг общения, и оно осталось важным на всю жизнь. Оказалось, что это в значительной мере семья Нины: с её младшим братом Сергеем Владимир был «закадычным другом», хотя тот и младше. Юрий держался в сторонке. Слава и Вова тоже были. Нина ходила к ним, а они ходили к Нине — Владимир ходил чаще, и его всегда хорошо встречали: отношения сложились и с Бабой Клавой, и с Бабой Соней. Позже все жили отдельно от родителей, а Сергей ещё только заканчивал школу — и дружба была крепкой.

Кто сделал первый шаг, Владимир отвечал с усмешкой: конечно, он. Он всегда старался увидеть Нину.

Про «однолюбов» Владимир говорил как о почти законе: все, кого они помнят, любили один раз — «мы, вы, Лемешковы», и сестра Вера тоже, раз и навсегда. Брат Юрий в молодости терпел неудачу, но с тех пор долго живёт со своей женой. Единственным исключением оказался Сергей, у которого было несколько жён.

8. Одиннадцатый класс и песни

Классы были «А» и «Б»: один — деревенский, другой — «элитный», из детей сельской верхушки. В десятом-одиннадцатом классе состав случайно оказался хорошим: «там всякие хулиганы были, они отсеялись раньше, а коллектив остался нормально». С классом они продолжали общаться потом ещё десятилетиями.

Выпускной в Заложном. Денег у ребят не было, и они заработали сами: в деревне продавали концерты — это «не пресловуто» было для них, а обычное дело. Помог баянист Михаил Великородный, отличный: он играл и договаривался. Владимир лично солировал всегда. С Шурой Малаховой они пели «На Марсе будут яблони цвести»; Лёня Урванцев — отличник, который «мучился с пением» — пел со Славой, и Владимир подсказывал ему, как правильно взять ноту. Пели «Я шагаю по Москве» и «На Кургане». Была хоровая песня и «ребята из нашего двора», и даже индийский танец — Шура с Ташиными, приехавшими из средней России, разучили и показали. Многоголосье пытались разложить, но не получалось. Были и юмористические сценки: на выпускном показывали, «что их ждёт» в институту — как сдают, как списывают.

Встречи выпускников потом шли всю жизнь. На двадцать пять лет собрались в феврале-марте, Нина сама готовила этот вечер к юбилею; тогда в деревне ещё были живы почти все. Потом — на сорок пять и на пятьдесят лет, и уже сами, без учителей. «В этой пельменной мы собирались» — так Владимир назвал последний сбор. К Лариске, приехавшей из Германии, они ездили всегда. Сейчас собираются уже не все и не так просто: у многих не осталось живых, а «надо же не просто встретиться, а поговорить».

9. Свидания

Свидания были по вечерам — жили недалеко. Весной шли через переулок на Пластовую, мимо сирени, и в школу ходили вместе. Иногда Нина покупала букет, а Владимир уходил и спешил, а Нина ждала дома. Однажды вечером зашли в лес, нашли светлячков — их было очень много, — собрали в банку и принесли домой: они там светились. Ездили за ягодами, у деда Шмакова, «на дровах» и на попутной машине °.

«Сначала так, потом стали целоваться. Так, постепенно, постепенно».

Решили пожениться в институте, и женились за год до его окончания. Свадьба была скромная: «никакой свадьбы, не гуляли, так просто посидели». Жили Нина на квартире у тёти — сестры матери °, — а Владимир в общежитии; у тётки был муж, который хорошо к ним относился.

Нина — единственная жена Владимира, и он — единственный муж Нины: до института брака не было ни у кого из них. Двое детей: дочь Ольга, 19 ноября 1968 года, и сын Павел, 26 июля 1977 года. Вместе они прожили более пятидесяти лет.

10. Институт

Институт — четыре года. Владимир занимался в кружке «по исследованию динамических свойств автомобиля», был отличником и пришёл с красным дипломом. По окончании сдавалось общежитие, и они получили комнату гостиничного типа.

11. Работа: конструкторский отдел и тензометрия

Диссертацию Владимир так и не защитил, но дорогу к ней открыли.

Научный руководитель ему всё повторял: работай, работай, работай. Выпускников обычно распределяли в мастера — такая должность на заводе, — но Владимир попросился в конструкторский отдел, и его туда взяли.

Там он пробыл недолго. Испытания он проводил на тягачах, поэтому завод был связан с Курганским заводом колёсных тягачей (КЗКТ) договорной работой, в которой Владимир участвовал как слесарь. Смысл работы был в определении силовых нагрузок — какое усилие на самом деле возникает в работающей детали. Этим занималась лаборатория тензометрических испытаний.

Он клеил термодатчики: маленькие, размером со спиральку, которые превращают растяжение или сжатие детали в электрический сигнал через цепочку мостов — датчики на растяжение и на давление стоят в противоположных плечах. Когда нагружаешь деталь на известную величину, деталь чуть-чуть растягивается, датчик растягивается вместе с ней, а усилитель считывает сигнал. Калибровка делалась на специальном устройстве — тарировочной балке: нагружая известную силу, по величине тока определяли, какое напряжение возникает в узле — скажем, в коленчатом валу. Работа была, по словам Владимира, интересна.

Со стороны КЗКТ приезжал Павлухин Владимир Алексеевич — он приехал и сразу сказал: «Ну как, куда думаешь?» И сразу: «Я тебя возьму». Так сложилось, что Владимир к нему в итоге не попал, но предложение было.

В лаборатории он сам тарировал датчики и сам писал отчёты, а научную статью писал вместе с коллективом. И это, по его словам, было та самая работа, где у него всё получалось.

12. Квартира, дети, КЗКТ и ММК

Когда дочь Ольга ещё не родилась, Владимир пошёл к главному инженеру Виктору Андреевичу и предупредил: «Скоро семья увеличится минимум на один человек». Тот ответил: «При самом удобном случае у тебя будет». Потом сходили вместе к директору. «С квартирами жутко было — одни обещания». Владимир продолжал работать и за это время заметно продвинулся: работа ему была по-настоящему нравилась, уходить жалько. Ольга родилась 19 ноября 1968 года, второй ребёнок — сын Павел, 26 июля 1977 года. Павел родился в селе Мостовском — там жили родители и Нины, и Владимира.

Квартиру дали через ЖСК — жилищно-строительный кооператив: вступительный взнос, взносы на строительство, квартира по договору. Как раз тогда, когда он получил диплом, КЗКТ давал дом, и они получили там комнату.

Жили молодые: все в одном крыле, все друзья, все праздники вместе. Ребятишек почти не было. Жил там же хороший друг — Рыбин Владимир Иванович.

Потом пришла новая волна. Конец семидесятых, восьмидесятые: КЗКТ пошёл в развал. Рыбин Владимир Иванович работал в дирекции строящегося завода ММК — мостовых металлических конструкций — и убедил Владимира, что конструкторская работа там тоже есть. «Там железяки, конечно, железяки. Поднаторешь — и будешь работать».

Сын Рыбина, Женя, — почти одногодка Павла, оба родились около 1977 года. Дети друзей росли рядом, семьями продолжали общаться и дальше.

Уходить было тяжело: и коллектив хороший, и работа, и всё складывалось. Но ушёл.

Запись на этом обрывается.

Семейный архив. Рассказ собран по одному разговору; фотографий и документов здесь нет. Если что-то расходится с вашей памятью — напишите, поправим.